Реферат на тему «Слово и значение»
Реферат на тему «Слово и значение». Для школьников и студентов. Объем — около 7 печатных страниц (шрифт Calibri размером 11 пт).
Слово может быть описано как основная единица языка. Объединяя значение и форму, оно состоит из одной или нескольких морфем, каждая из которых строится из одного или нескольких произносимых звуков или их письменного представления. Сочетания морфем в словах подчиняются определенным условиям связывания. При добавлении деривационного суффикса образуется новое слово, таким образом, «слушать» и «слушатель» – это разные слова.
При использовании в предложениях вместе с другими словами они синтаксически организованы. Но если мы посмотрим на язык как на «речь», то становится очевидным, что слова не так четко сегментированы, как это происходит с пространствами в графологической реализации. Паузы в речи не всегда соответствуют окончаниям слов; многие языки, в том числе и английский, не дают иностранному слушателю понять, где происходит разделение высказывания на слова.
Определение слова одно из самых сложных в лингвистике, потому что даже самое простое слово имеет много аспектов. Все попытки охарактеризовать слово обязательно специфичны для каждой области науки, и поэтому рассматриваются представителями всех других областей односторонне и критикуются за неполноту. Вариантов определений было так много, что некоторые авторы, собирая их, создавали произведения внушительного объема.
Достаточно привести несколько примеров, чтобы показать, что любое определение обусловлено целями и интересами его автора.
Томас Гоббс (1588-1679), один из великих английских философов, проявил материалистический подход к проблеме номинации, когда писал, что слова – это не просто звуки, а «имена материи».
Три столетия спустя великий русский физиолог И. П. Павлов (1849-1936) изучал слова в связи со своими исследованиями второй сигнальной системы и определил слово как универсальный сигнал, который может заменить любой другой стимул из окружающей среды, вызывая ответную реакцию в человеческом организме. Одним из последних достижений науки и техники является машинный перевод. Он также имеет дело со словами и требует строгого определения для них. Он работает следующим образом: слово – это последовательность графем, которые могут встречаться между пробелами, или представление такой последовательности на морфемном уровне.
В рамках лингвистики слово было определено синтаксически, семантически, фонологически, а также путем объединения различных подходов.
Оно было синтаксически определено, например, как «минимальное предложение» Х. Свитом, и гораздо позже л. Блумфилдом как «минимальная свободная форма» – наименьшая единица значения, которая может существовать изолированно, но это не помогает нам безоговорочно. Разве «продавец газет» — это слово, или «заправщик», или «компьютерщик»? Они, конечно, передают кусочки смысла, которые мы не разбиваем автоматически на более мелкие единицы, когда встречаем их в общем употреблении. Точно также мы можем дать тотальный ответ на эпитеты во фразе Джойса «бард буллок» или в шекспировском «мире без конца», хотя они и не следуют обычной схеме прилагательных. С другой стороны, мы можем рассматривать аффикс как нечто меньшее, чем слово. Тем не менее, люди будут уверенно говорить о различных «-измах» и «-ологиях», или отвечать на предложение типа «некоторые были за идею, но большинство были очень против», не подавая жалоб на отклонение.
Опять же, в попытке подсчитать весь современный английский язык, как мы оцениваем набор «учить», «учиться», «учитель», «обучаемый», не говоря уже об изменении «учил»? Если иностранец изучает форму «учить» и имеет некоторое знание методов словообразования, то сколько слов он выучил? И что еще важнее, сколько слов он выучил, распознав в качестве единиц последовательность звуков, записанных в «трубе», «спичке», «коробке», «балансе»? Для каждого из этих и многих других слов словарь предлагает ряд явно различных значений.
Э. Сапир принимает во внимание синтаксический и семантический аспекты, когда называет слово «одним из самых маленьких, полностью удовлетворяющих битов изолированного значения», в которое распадается предложение. Сапир также указывает на еще одну, очень важную характеристику слова, его неделимость: «его нельзя разрезать без нарушения смысла, одна или две другие или обе части остаются беспомощными беспризорниками на наших руках». Сущность неделимости станет ясна из сравнения артикля «а» и приставки «- а» в словах «Лев» и «живой».
Лев – это группа слов, потому что мы можем разделить ее элементы и вставить между ними другие слова: «живой Лев», «мертвый лев». «Живое» — это слово: оно индивидуально, то есть структурно непроницаемо: ничто не может быть вставлено между его элементами. Морфема «а» не свободна, это не слово. Ситуация усложняется, если мы не можем руководствоваться твердой орфографией.
«Оксфордский словарь английского языка», например, не включает взаимные местоимения «друг с другом» под отдельными заголовками, хотя они, безусловно, должны быть проанализированы как словосочетания, а не как группы слов, поскольку они стали неделимыми: теперь мы говорим «друг с другом» вместо более старых форм «один с другим» или «каждый с другим».
«Все вместе» – это одно слово в соответствии с его написанием, но как относиться к «хорошо», которое является довольно похожим сочетанием?
При обсуждении внутренней связности слова английский лингвист Джон Лайонс указывает, что его следует рассматривать с точки зрения двух критериев – «позиционной подвижности» и «непрерывности». Чтобы проиллюстрировать первое, он разбивает на морфемы следующее предложение:
Медленно – ли – мальчик-с-ходит-Эд-вверх-по-холму
Вверх – по-холму-медленно – ли-сходит-Эд-мальчик-
Однако при всех перестановках определенные группы морфем ведут себя как «блоки» – они встречаются всегда вместе и в одном и том же порядке относительно друг друга. Нет никакой возможности последовательности s-The-boy, ly-slow, ed –walk. По мнению Джона Лайонса, «одна из характеристик слова состоит в том, что оно стремится быть внутренне устойчивым (с точки зрения порядка составляющих морфем), но позиционно подвижным» (перестановочным по отношению к другим словам в том же предложении).
Чисто семантическая трактовка будет обнаружена в объяснении Стивена Ульмана: с ним связанный дискурс, если его анализировать с семантической точки зрения, «распадется на определенное количество смысловых сегментов, которые в конечном счете составляют смысловые единицы. Эти значимые единицы называются словами».
Семантико-фонологический подход может быть проиллюстрирован определением А. Х. Гардинера: «слово – это членораздельный звук-символ в его аспекте обозначения чего-то, о чем говорится».
Выдающийся французский лингвист А. Мейе объединяет семантические, фонологические и грамматические критерии и дает следующее определение слова:
«Слово определяется ассоциацией определенного значения с определенной группой звуков, способных к определенному грамматическому употреблению».
Эту формулу можно принять с некоторыми изменениями, добавив, что слово – это наименьшая значимая единица данного языка, способная функционировать самостоятельно и характеризующаяся позиционной подвижностью внутри предложения, морфологической непрерывностью и семантической целостностью. Все эти критерии необходимы, потому что они позволяют нам создать основу для противопоставления слова и фразы, слова и фонемы, слова и морфемы. Их общая черта состоит в том, что все они являются единицами языка. Их различие заключается в том, что фонема не является значимой, а морфема не может быть использована как законченное высказывание.
Слабое место всех вышеприведенных определений состоит в том, что они не устанавливают отношения между языком и мыслью, которое формулируется, если рассматривать слово как диалектическое единство формы и содержания, в котором форма – это устное или письменное выражение, вызывающее определенный смысл, тогда как содержание – это значение, передающее эмоцию или понятие в сознании говорящего, которое он намеревается сообщить слушателю.
И все же главное можно резюмировать: слово-это фундаментальная единица языка. Это диалектическое единство формы и содержания.
Его содержание или значение не тождественно понятию, но оно может отражать человеческие понятия и в этом смысле может рассматриваться как форма их существования. Понятия, закрепленные в значении слов, образуются как обобщенные и приблизительно правильные отражения действительности, поэтому при их обозначении слова отражают действительность в своем содержании.
Писатели всех эпох переживали то, что Т. С. Элиот называл «невыносимой борьбой со словами». Хотя они, возможно, и не формулировали никаких лингвистических теорий, они достаточно хорошо знали, что значение не следует искать только на уровне одного слова. Оно содержится также в более мелких единицах: в аффиксах и в флексиях, которые в современном английском языке немногочисленны, но когда-то были многочисленны.
Признание значения в меньшей единице, чем слово, дает возможность создавать новые единицы, которые сами по себе будут легче распознаваться. Значимые неологизмы зависят от компетентности, которая расщепляет кажущееся атомарным слово и берет из него то, что все еще связывает. Как бы нам ни не нравились такие неологизмы, как «кортеж» или «washeteria», как бы мы ни сожалели об этимологической неточности десантника, мы не можем отрицать их семантическую функцию.
Однако наибольший интерес представляет значение, выходящее за пределы словесных границ. Если мы посмотрим на лексикон любого языка – хранилище слов, доступных его пользователям в данный момент времени, – мы увидим бесчисленные возможности сочетания. Лексикон сам по себе не бесконечен и не статичен. Он постоянно теряет элементы, которые становятся архаичными, а также получает неологизмы. Однако даже лексикон, значительно меньший, чем современный английский, предлагает, казалось бы, бесконечный ряд синтагматических и парадигматических вариантов.
Синтагматическая последовательность реализуется правильно, соответствующие варианты из лексикона вставляются на свои места – и мы еще раз поражаемся способности человека генерировать новые и уникальные предложения, которые сразу же становятся понятными. Ни один пользователь не будет владеть целым лексиконом, и производительность не будет опираться на весь диапазон даже того, что теоретически имеется. Однако у искусного писателя есть большой потенциальный выбор, и он широко использует его. Его выбор входит в число вопросов, которые должны быть рассмотрены с помощью стилистики.
Литературоведы имеют обыкновение выходить за рамки условностей обыденной речи в вопросах о том, что правильно, какой выбор уместен, даже о том, что следует считать понятным, и в других вопросах. Единственное, что они разделяют со всеми нами, – это напряженность между свободой и принуждением, лежащая в основе любого языкового представления.
Свобода выбора становится анархической без ограничений. Синтагматическое отклонение сравнительно легко обнаружить и оценить. Парадигматическое отклонение – это другое дело, поскольку выбор из парадигмы должен оцениваться с точки зрения смысла, и поэтому менее легко соотносится с правилами. Однако и в отношениях каждый выбор до некоторой степени ограничен тем, что предшествует, и ограничивает то, что следует.
Ограничения могут быть наложены внешними силами (их нужно признавать при любом стилистическом подходе), «высоким стилем» и «поэтической дикцией».
Выбор слов может быть обусловлен формальными соображениями: фонологическими требованиями рифмы и аллитерации, а также метрическими. Мода, форма, смысл – все это может показаться тяжелой концентрацией вооружения на одном маленьком слове. Однако такая концентрация может быть одним из факторов, отличающих литературу от других языковых стилей.
Все мы, конечно, знаем, что звуки или буквы, составляющие слово «дерево», не тождественны никакому ощутимому растительному росту. Это слово обращает наше внимание на конкретное дерево или на понятие, сформулированное из ряда наблюдаемых деревьев, но само по себе не обладает ни одной характеристикой, которую можно было бы назвать «древовидной». Это ясно, за исключением тех случаев, когда мы эмоционально или суеверно реагируем на слова, как будто они каким-то образом являются вещами, которые они обозначают, или если мы достаточно глупы, чтобы найти что-то однозначно правильное в дереве, и не верим, что любой здравомыслящий человек назвал бы тот же самый объект arbre, baum или albero. Отождествление слов с вещами представляет некоторый психологический и антропологический интерес; оно имеет значение и для нашей настоящей цели.
Слово «соловей» — это не маленькая коричневая птичка, которая поет по ночам; так же как и Россиньоль, Лусциния, Филомела или легкокрылая Дриада деревьев. Однако все они указывают на одно и то же существо – первое в том, что мы называем иностранным языком, второе в техническом зоологическом описании и другие. Мы возвращаемся к вопросу о соответствующем регистре, поскольку последние два явно «литературны», и приемлемы только в определенном контексте. У каждого из четырех есть место, где он кажется подходящим, изолированным от других, где он был бы неудобным или отклоняющимся. Мы корректируем наши ожидания и встречаем их без удивления, как только мы признаем, что используется определенный регистр.
Литература может использовать и использует все регистры языка; ни один регистр не может быть исключен – даже если мы можем научиться распознавать отчетливо литературный регистр или несколько регистров. Мы не знаем, чего ожидать, как это бывает в нелитературных ситуациях; мы не знаем, где мы находимся, и это одна из причин, почему литература волнительна и важна. Большая часть общения в жизни осуществляется с бессознательным предсказанием вероятностей и отрицанием невероятностей.
Никакие подобные запреты не сдерживают писателя, и отклик на его творчество должен быть открытым и восприимчивым. Однако равновесие не всегда одно и то же, и хотя литература может казаться открытой в своих возможностях, на самом деле она действует как нечто вроде контролирующего влияния. Это происходит не только из-за проскриптивизма среди его практиков и критиков, но и из-за самого факта его существования как части культуры сообщества, как набора постоянных и престижных языковых реализаций. Рано или поздно в каждую эпоху, несмотря на намерения последовательных реформаторов, литература создает свои собственные стилистические вариации от разговорной нормы.
Слова, изъятые из лексикона для конкретного употребления, могут быть возвращены в него со знаками своей чести, все еще находящимися на них. Единичное употребление может возвеличить слово и дать ему жизнь после того, как многие из его современников канули в лету: это верно для понимания, если не для активного использования, авторизованной версии Кина и шекспировского Борна. Чаще всего сила слова происходит от многократного употребления. Слова – это не вещи, но они могут приобретать ассоциации, которые влияют на наш способ понимания вещей.
Слово, взятое из лексикона, не является непроверенным речевым сообществом. Как и у человека, его своеобразие отчасти обусловлено влиянием рождения и окружающей среды. Его пользователь несет определенную ответственность за соблюдение принятого значения и его правильное размещение в синтаксисе. Употребление может затуманить и притупить смысл, а также заострить его, и результатом может стать двусмысленность, против которой предостерегают нас учебники хорошего письма и которой радуются поэты.
Двусмысленности в повседневной речи, как правило, непреднамеренны и требуют прояснения, как только они обнаруживаются. Они могут быть фонетическими — «я имел в виду грушу, фрукт, а не средство для накачивания тонометра, например»; или семантическими – «вы имеете в виду смешные, необычные или смешные, ха-ха»? Или синтаксическими, например, когда мы задаемся вопросом, означает ли проточная вода воду, которая течет, или процесс, заставляющий воду течь? Любой из них может встречаться в литературе, но в этом стиле они гораздо чаще изучаются и намеренны. Слова литературного языка могут вступать в конфликт, но это конфликт, на который они намеренно направлены, в отличие от случайных драк слов в разговорном употреблении.
Тип фонетической двусмысленности, известный как каламбур, знаком всем. Фонетическое тождество или близкое сходство двух или более слов используется таким образом, что их различные значения сопоставляются. Его ухудшение в юморе пантомимы и Викторианской комической периодики не должно заставить современного читателя презирать его использование на переднем плане с более серьезными намерениями. Она может быть явной, когда рассматриваемые слова реализуются как отдельные единицы;
Я испачкаю жабрами лица Конюхов,
Ибо это должно казаться их виной.
(Макбет)
или имплицитно, когда нам остается вывести два значения из одной единицы:
Этот советник
Теперь это самое тихое, самое тайное и самое серьезное,
Который при жизни был глупым болтливым плутом.
(Гамлет)
Литературная двусмысленность может опираться на фонетические, семантические и синтаксические особенности.
Единица, которую большинство людей считают «одним словом», может нести в себе несколько значений, ассоциируясь с определенными контекстами. Таким образом, трубка может быть любым трубчатым предметом, частью телефона или приспособлением для курения; рука может быть как кистью, так и плечом, а также всей конечностью от плеча до пальцев. Многозначность имеет большое лингвистическое значение, и процесс расширения является предметом исторической лингвистики. В большинстве случаев мы можем различить предполагаемый смысл с помощью обычного процесса умственной адаптации к контексту и регистру: мы не ожидаем найти табачные трубки в школьном магнитофоне. Литературный язык, однако, опять отказывается дать нам удобные смысловые разграничения, за пределы которых воображение не должно отклоняться. Она часто заставляет нас воспринимать многозначность не как признак, из которого мы выбираем, а как признак, в котором мы встречаем намерение автора без ограничений.
Автор действительно может прибегнуть к помощи контекста, чтобы различить значения многозначных слов; но его намерение не обязательно состоит в том, чтобы прояснить одно значение, а скорее подчеркнуть неопределенность повседневного употребления и указать от этого на иронический комментарий к человеческому затруднительному положению.
Полисемия может позволить писателю работать на двух уровнях одновременно, по-видимому, связывая один набор событий, а на самом деле указывая на что-то другое. Мы переходим здесь к метафоре, которая должна быть предметом отдельного внимания, но интересно посмотреть, как выбранный образ может поддерживаться выбором слов, соответствующим регистру, в котором мы обычно ожидаем его найти, в то время как метафорическое отношение к скрытому смыслу откладывается. Например, Джордж Герберт поддерживает образ Бога как землевладельца в стихотворении «Искупление», используя юридические термины, которые находятся в совершенном согласии со вступительным словом:
Будучи долгое время арендатором у богатого лорда
Не процветая, я решил быть смелым,
И сделать в нем люкс, чтобы позволить себе
Новый небольшой арендный договор, и отменить т’ольд
На небесах в своем имении я его искал:
Там мне сказали, что он недавно уехал
О какой-то земле, которую он дорого купил
Давно уже на земле, чтобы завладеть ею.
Автор может не ограничиваться каким-либо нормальным регистром, а создавать свой собственный путем выбора, который в этом контексте покажется странным или сомнительным в повседневном использовании. Полезно, хотя и не пытаясь провести какую-либо непроходимую черту, различать два способа, с помощью которых выбор писателем одного слова может показаться восхитительным. Мы предположим, что нет никакого синтагматического отклонения и что выбор парадигматичен в контексте, свободном от очевидной двусмысленности. Конечно, ассоциации и образные приложения слов могут все еще действовать, даже когда нет очевидной полисемии.
В первом случае нет никакого отклонения; достижение заключается в решении проблемы синонимичных слов. Вполне можно утверждать, что идеальных синонимов не существует, поскольку выбор должен быть обусловлен регистром, диалектом и эмоциональной ассоциацией. Однако проблема подбора слов трудна, и ей не очень помогают краткие определения словаря или списки тезауруса. Один из наиболее эффективных способов выяснить, что означает слово в современном употреблении, – это спросить людей, готовы ли они использовать его в данном предложении.
Автор реферата – Евгений Круглов.
Похожие статьи:
Морфологический разбор глагола
Интересный реферат, но половину не поняла, видимо, слишком умный человек писал 🙂